Значение статьи Гоголя «Несколько слов о Пушкине»
В 1835 г. Н.В. Гоголь включил в сборник «Арабески» свою критическую статью «Несколько слов о Пушкине». Это был знак вступления на поле боя с «открытым забралом».
Внешне статья представляла собой гениально написанный панегирик поэту, в жизни которого наступил сложный период, вследствие чего он потерял прежнюю славу.
Неоднократно потомков приводила в восторг провидческая проницательность Н.В. Гоголя, сумевшего обозначить пушкинскую гениальность предельно четко и ясно: язык, единство жизненного пути и творчества, выражение национального духа. Ю. Дружников делает явно поверхностный и легкомысленный вывод о статье, написав следующие строки: «просто-напросто бесстыдный подхалимаж» [15, с.3]. Однако трудно усомниться в искренности и таланте Н.В. Гоголя. Но и в этой статье не все так поверхностно, как могло показаться на первый взгляд.
Речь идет, безусловно, о Пушкине – но о «гоголевском» Пушкине, о том Пушкине, который жил в представлениях Гоголя. Характерно, что лучшей порой Пушкина Гоголь вполне «стандартно» называет «южный период»: «Может быть, оттого и в своих творениях он жарче и пламеннее там, где душа его коснулась юга. На них он невольно означил всю силу свою, и оттого произведения его, напитанные Кавказом, волею черкесской жизни и ночами Крыма, имели чудную, магическую силу: им изумлялись даже те, которые ни имели столько вкуса и развития душевных способностей, чтобы быть в силах понимать его» [12, с.51]. Характерен парафраз статьи «Борис Годунов» в этом фрагменте, ср.: «…не правда ли, что ни с чем не можешь сравнить этого тихого восторга, напояющего душу при виде, как пламенно любимое нами великое творение неумолкно звучит и отдается сочувствием во всех сердцах, и люди, кажется, отбежавшие навеки от собственного, скрытого в самих себе, непостижимого для них мира души, насильно возвращаются в ее пределы?» [11, с 65].
Очень метко Гоголь указал на «главные достоинства» поэзии А.С. Пушкина: неимоверную быстроту описания и удивительную способность означить весь предмет, обходясь малыми чертами: «Его эпитет так отчетист и смел, что иногда один заменяет целое описание; кисть его летает. Его небольшая пьеса всегда стоит целой поэмы. Вряд ли о ком из поэтов можно сказать, чтобы у него, в коротенькой пьесе вмещалось столько величия, простоты и силы, сколько у Пушкина». [12, c. 52].
В этой критической статье Н.В. Гоголь попытался рассказать о собственном осмыслении колоссального значения А.С. Пушкина для всей русской литературы и для страны в целом. Гоголь одним из первых увидел в нем истинно русского поэта («самая его жизнь совершенно русская»). «При имени Пушкина, — писал он в статье, — тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте… В нем заключилось все богатство, сила и гибкость нашего языка…» [12, с.50]. Поэт раздвинул языку «…границы и более показал все его пространство» [12, с.50].
Гоголь писал: «Здесь нет этого каскада красноречия, увлекающего только многословием, в котором каждая фраза потому сильна, что соединяется с другими и оглушает падением всей массы, но если отделить её, она становится слабою и бессильною. Здесь нет красноречия, здесь одна поэзия; никакого наружного блеска, всё просто, всё прилично, всё исполнено внутреннего блеска, который раскрывается не вдруг; всё лаконизм, каким всегда бывает чистая поэзия. Слов немного, но они так точны, что обозначают всё. В каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт» [12, с.55].
Говоря об исключительности славы поэта, Гоголь сокрушается: «Все кстати и некстати считали обязанностию проговорить, а иногда исковеркать какие-нибудь ярко сверкающие отрывки его поэм» [12, с.51].
В примечании он искренне возмущен, говоря о печальной судьбе любого талантливого человека, пользующегося большой известностью, о многочисленных подделках и о приписывании Пушкину самых нелепых стихов: «Лекарство от холеры», «Первая ночь».
По мнению литературоведа Эрика Найдича, эта статья была событием для русских читателей. «Со свойственным только гению ви́дением Гоголь открыл много тайн пушкинского творчества, впервые сказал о нем как о величайшем русском национальном поэте. Статья Гоголя появилась в годы, когда значительная часть литературных критиков отвернулась от Пушкина или освещала его творчество односторонне» [22, с.106]. Э. Найдич отмечает также, что статья должна была произвести большое впечатление на Михаила Лермонтова.
Именно в статье «Несколько слов о Пушкине» мы находим широко известное гоголевское высказывание: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в конечном его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет» [12, с.50]. Статья Гоголя стала лидером по цитированию во время юбилея 1999 года, фраза «русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет» [12, с.50] стала не только крылатой, но и основой множества интерпретаций. В. Новиков [19] указывает: «Гоголевская фраза вдохновенно цитировалась столько тысяч раз, что к ней уже трудно подступиться с критериями здравого смысла, однако лучше поздно, чем никогда» – и тут же предлагает еще одну интерпретацию. Двухвековая востребованность гоголевской фразы и некоторых других определений из статьи показывает, насколько точно и емко он выразил сокровенные мысли и ощущения думающей и рефлектирующей части общества о Пушкине. Он нашел именно те «несколько слов о Пушкине», каких ждали все.
Потрясающими словами Гоголь отмечает значение Пушкина в русской литературе, определяет достоинства его поэзии: «В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла…» [12, с.50]. Или: «…Ни один поэт в России не имел такой завидной участи, как Пушкин; ничья слава не распространялась так быстро…» [12, с.51]. И еще: «…Сочинения Пушкина, где дышит у него русская природа, так же тихи и беспорывны, как русская природа. Их только может совершенно понять тот, чья душа так нежно организована и развилась в чувствах, что способна понять неблестящие с виду песни и русский дух…» [12, с.54].
И в статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность», написанной в 1846 году, Гоголь-критик еще раз фокусируется на удивительных качествах поэзии Пушкина: «Никто из наших поэтов не был еще так скуп на слова и выражения, как Пушкин, так не смотрел осторожно за самим собой, чтобы не сказать неумеренного и лишнего, пугаясь приторности того и другого» [10, с.14].
В рассматриваемой нами статье Гоголя нет анализа произведений Пушкина или его мастерства. В ней очень много неумеренных восхвалений живого поэта. Одно слово повторяется много раз – «ослепительный»: мелкие сочинения Пушкина «ослепительны», картины, им нарисованные, «ослепительны», плечи, им изображенные, «ослепительны», наконец, «все исполнено внутреннего блеска». Пушкину противопоставляются все другие поэты, коих Гоголь называет «досужими марателями». Как сдержанно замечает А.Дубовиков, «Гоголь выразил восторженное преклонение перед Пушкиным» [цит. по: 15, с.7].
Самое интересное – вывод, который делает Гоголь, а затем и все мы, и этот вывод не оставляет сомнения, что статья писалась для одного читателя, а именно для Пушкина. Воздав многократно повторяемую хвалу гению всех времен, отчитав его хулителей и заявив, что только избранные могут оценить величие этого поэта, Гоголь заключает: «Чем более изображает он чувства, знакомые одним поэтам, тем заметней уменьшается круг обступившей его толпы и, наконец, так становится тесен, что он может перечесть по пальцам всех своих истинных ценителей» [12, с.55]. Вот где суть: во что бы то ни стало протиснуться в этот узкий круг, чтобы в числе истинных ценителей великий учитель заметил его, Гоголя. Эти слова почти дословно перекликаются с мыслями на этот счет не только самого Пушкина (например, в болдинской статье «Баратынский»), но и Жуковского. Гоголь – единомышленник поэтов пушкинского круга.
«Несколько слов о Пушкине» можно считать своеобразным итогом и обобщением всей русской прижизненной критики, посвященной великому поэту. Мы знаем, что при жизни критики упрекали поэта в том, что от привычной красочной, живописной, яркой лирики о Кавказе он отвлекся в сторону реализма, стал писать о жизни, как она есть, во всей ее прозе. Н.В. Гоголь пытается защитить поэта от обвинений критиков. Но далее он переходит к анализу наиболее «больного» вопроса: о причинах увядания славы поэта. Здесь Гоголь отходит от какой бы то ни было конкретики и включает в статью длиннейшее рассуждение о двух путях писателя, пытающегося реализовать свой талант и в то же время установить контакт с публикой. Это один из ранних подступов Гоголя к любимой теме, пока еще решение вопроса определено не совсем четко и ясно. Давно замечено, что Гоголь продолжил эти рассуждения в «Портрете», где метафора «масса как капризная женщина-заказчица» реализовалась вполне: «Масса народа похожа в этом случае на женщину, приказывающую художнику нарисовать с себя портрет совершенно похожий; но горе ему, если он не умел скрыть всех ее недостатков!» [12, с.55]. Перед нами проблема «ремесло» – «искусство». Гоголь выступает здесь тонким аналитиком этой непростой проблемы и занимает весьма твердую позицию. Есть правда «толпы» («черни») и правда поэта («избранного»). В отличие от «Бориса Годунова», где эта оппозиция однозначно решалась в пользу творца, здесь намечается баланс двух правд: «Поэт не виноват; но и в народе тоже весьма извинительное чувство придать больший размер делам своих предков» [12, с.53]. Очевидно, что Гоголь все же занимает позицию поэта, не «продавшего» своего таланта на потребу публике. Однако оппозиция «поэт и толпа» явно теряет былую однозначность.
Важно, что из статьи почти исчезает Пушкин. Если в «Борисе Годунове» единственное «аналитическое» место было проникнуто «гоголевскими» отсылками, то в статье «Несколько слов о Пушкине» этот сбой на самохарактеристики становится еще более ощутимым. Большой фрагмент о «диком горце», по-видимому, является скрытой критикой на повесть Пушкина «Кирджали», опубликованную в «Библиотеке для чтения» в 1834 г.: «Никто не станет спорить, что дикий горец в своем воинственном костюме, вольный как воля, сам себе и судия, и господин, гораздо ярче какого-нибудь заседателя, и, несмотря на то, что он зарезал своего врага, притаясь в ущелье, или выжег целую деревню, однако же он более поражает, сильнее возбуждает в нас участие, нежели наш судья в истертом фраке, запачканном табаком, который невинным образом, посредством справок и выправок, пустил по миру множество всякого рода крепостных и свободных душ. Но тот и другой, они оба – явления, принадлежащие к нашему миру: они оба должны иметь право на наше внимание, хотя по весьма естественной причине то, что мы реже видим, всегда сильнее поражает наше воображение, и предпочесть необыкновенному обыкновенное есть больше ничего, кроме нерасчет поэта, – нерасчет перед его многочисленною публикою, а не перед собою» [12, с.55]. Здесь можно усмотреть отход Гоголя от «реального» положения дел в сторону желаемого. Он как будто «принуждает» Пушкина отказаться от «безделок» вроде «Кирджали» – позднего пушкинского обращения к южным своим впечатлениям. Он фактически «закрывает глаза» на разнообразие позднего пушкинского творчества и начинает «выпрямлять» путь Пушкина – от романтизма к реализму. Судья в запачканном табаком фраке – герой вовсе не пушкинский. Это гоголевский персонаж. Поэтому вполне закономерно Гоголь переходит к «вставному эпизоду» – литературному воспоминанию о детстве – и излагает урок, который он, Гоголь, тогда получил: «знать, что нравится и что не нравится толпе». Отсюда два шага до той мысли, которую Гоголь потом вложит в уста Пушкина: «Потому что чем предмет обыкновеннее, тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было, между прочим, совершенная истина» [12, с.54]. В «Выбранных местах из переписки с друзьями» эта мысль прозвучит так: «Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет у других писателей» [9, с. 77] Так достигается компромисс между толпой и поэтом. Поэт не изменяет своему предназначению – быть выше низких вкусов «массы народа». Но он и не «теряет» толпу, поскольку превращает силой своего гения «обыкновенное» в «необыкновенное», на которое публика непременно «клюнет», узнав саму себя.
Несомненно, в первом, творческом периоде, периоде романтизма, Пушкин, по мнению Гоголя, был предельно национален. Однако истинное явление национального дара открылось во втором периоде пушкинского творчества, когда поэт сосредоточил свое внимание на жизни и нравах соотечественников.
Гоголь своей статьей говорит о том, что произведения А.С. Пушкина становятся только более зрелыми и спокойно-проникновенными, что критика и читатели просто их не понимают в силу «отсталости».
Первый истинно русский поэт, национальный гений России… Эти определения Пушкина живут в каждом образованном русском человеке и сейчас, начиная со школьной скамьи. Его образ стал своеобразной точкой отсчета, универсалией, своеобразной нормой для всей русской культуры, носителем русской писательской традиции. Одним словом, он – солнце русской поэзии, он – «культурный герой». Давая характеристику мифического первопредка, Е.М.Мелетинский писал: «Постепенно «биография» культурного героя сама приобретала парадигматический характер» [цит. по: 3, с.6]. Гоголь, говоря в статье «Несколько слов» об исключительном месте Пушкина в русской культуре, тоже не разделяет творчество и жизненный путь поэта («Самая его жизнь совершенно русская» [12, с.54]). И выстраивает парадигму поэтической судьбы как таковой.
«…Последние его поэмы, писанные им в то время, когда Кавказ скрылся от него со всем своим грозным величием… и он погрузился в сердце России, в ее обыкновенные равнины, предался глубже исследованию жизни и нравов своих соотечественников и захотел быть вполне национальным поэтом… Тогда-то его поэмы уже не всех поразили той яркостью и ослепительной смелостью, какими дышит у него все, где ни являются Эльбрус, горцы, Крым и Грузия» [12, с.52].
По мнению Гоголя, новый этап творчества Пушкина связан с тематическим изменением его творений. Поэт обратился к темам и героям обыкновенным, взятым из повседневной жизни. И вот это, явив яркое своеобразие пушкинского таланта, вызвало охлаждение к нему читателей. Публика ведь привыкла встречать в произведениях необычное, исключительное. Неуспех новых произведений Пушкина вовсе не свидетельствует о падении его таланта, ведь и в обыкновенном можно найти необыкновенное – в этом величайшая заслуга Пушкина.
Не менее важным достоинством Пушкина автор «Нескольких слов о Пушкине» считает умение «быть верну одной истине» — правдивость отражения жизни. Поэт сумел погрузиться в сердце России, предался исследованию жизни и нравов соотечественников. Примечательную деталь отметил Д. Д. Благой. «Наброски статьи о Пушкине в гоголевских рукописях обнаружены между приписками к «Ночи перед рождеством» и началом «Портрета». Повесть, как известно, связана с размышлениями о возможных путях для художника (угождение публике или «верность истине»)» [4, с.308]. Таким образом, легко резюмировать перекличку важнейших черт пушкинской оригинальности собственной писательской позиции самого Гоголя.
Обратим внимание еще на один мотив статьи, свидетельствующий об огромном влиянии поэта на современников. По цензурным причинам он не попал в опубликованный в сборнике «Арабески» текст, однако в высшей степени любопытен как свидетельство воздействия Пушкина на современников. Пушкин, по словам Гоголя, «…был каким-то идеалом молодых людей. Его смелые, всегда исполненные оригинальности поступки и случаи жизни заучивались ими и повторялись, разумеется, … с прибавлениями и вариантами … Его стихи воспитали и образовали истинно-благородные чувства, несмотря на то, что старики и богомольные тетушки старались уверить, что они рассеивают вольнодумство, потому только, что смелое благородство мыслей и выражения и отвага души были слишком противоположны их бездейственной вялой жизни, бесполезной и для них и для государства» [цит. по: 1].
Итак, еще при жизни Пушкина были высказаны первостепенной важности суждения: «Пушкин — поэт действительности» (Киреевский [17]) и «Пушкин — национальный русский поэт» (Гоголь [12]).
Очень характерен в статье разбор антологических стихотворений Пушкина, поскольку Гоголь здесь как будто выдвигает на первый план свое кредо: «Это тот ясный мир, который так дышит чертами, знакомыми одним древним, в котором природа выражается так же живо, как в струе какой-нибудь серебряной реки, в котором быстро и ярко мелькают ослепительные плечи, или белые руки, или алебастровая шея, обсыпанная ночью темных кудрей, или прозрачные гроздия винограда, или мирты и древесная сень, созданные для жизни» [12, с.54]. В этом фрагменте ощутимее, чем пушкинский, проступает текст самого Гоголя – «белый локоть» утопленницы из «Майской ночи» или «прозрачный грозд» из «Ганца Кюхельгартена».
Об автонаправленности гоголевского творчества в гоголеведении говорилось многократно. М. Н. Эпштейн [21], анализируя явление «иронии стиля» у Гоголя, отмечает: «ирония самого стиля, отpицающая намеpение автоpа и пpидающая обpатный смысл его утвеpждениям. В данном случае можно говоpить уже не об иpонии как о сознательном художественном пpиеме, а о «самочинном» иpонизме стиля, котоpый уходит из-под контpоля автоpа и диктует ему свою волю». Доказывая эту позицию, исследователь демонстрирует ряд очевидных перекличек в разных произведениях Гоголя, показывая, как эти внутренние созвучия девальвируют кажущуюся «непогрешимость» «патриотизма» и «гуманизма» писателя.
Возможно, что здесь и нет признаков «неконтролируемого» процесса. Дело не в том, что «художник» побеждал «идеолога». Анализ статей Гоголя показывает, что он умел «ходить по грани», причем так, что бездны по обе стороны оказывались вполне обратимы. Писатель последовательно осуществлял стратегию «существования на пороге». «Двойное дно» его рассуждений о Пушкине является некоторым полем вербализации сложных «внутрицеховых» отношений: искреннего признания гениальности «старшего собрата» и неудовлетворенности реализацией этой гениальности, желанием откорректировать пушкинский путь, придать ему единственно «правильный», с точки зрения Гоголя, характер. И. А. Виноградов говорит об этой удивительной способности Гоголя к балансу в связи с «уваровским» компонентом статьи «Несколько слов о Пушкине»: «Удивительным образом Гоголь оказался «верен» в ней той и другой из конфликтующих сторон» [8, с.28].Как отметила Е. А. Смирнова, Гоголю пушкинский «фон» был необходим: «…только присутствие в литературе Пушкина давало возможность со всем блеском подтвердить гоголевские слова, что «равно чудны стекла, озирающие солнцы и передающие движения незамеченных насекомых…» [20, с.102]. Можно предположить, что дело не в «навязывании себя» (выражение С. Бочарова [5]) Пушкину, не в особой жизнестроительной стратегии, подчиненной сценарию «сюжета покровителя» (М. Вайскопф [6]), не в прагматически холодном «промоушене» – самовыдвижении на литературном рынке (Ю. Дружников [15]), а, напротив, в весьма искренней «битве» за Поэта. Гоголь навязывал Пушкину не «себя» – верного ученика, а саму систему ценностей и приоритетов, которую он считал единственно достойной настоящего гения. Гоголь вел сложную и изощренную борьбу за «настоящего» Пушкина – Учителя и Пророка. Именно это определило наличие в его творчестве двух рецепционных стратегий – пиетета и профанирования. Гоголю было свойственно видеть в литературном таланте мощную силу, как уже было сказано, «власть над душами». Эта сила требовала определенного аскетического статуса, она должна была быть в руках человека, великого во всех отношениях. За всеми метаниями Гоголя проглядывает тяжелое и мучительное слово: ответственность. Младший современник остро чувствовал, что Пушкин никак не озабочен этой проблемой, и искал способы заставить почувствовать эту ответственность своего старшего «собрата по перу».
После прочтения статьи Н.В. Гоголя П.А. Вяземский писал: «Пушкин не был понят при жизни не только равнодушными к нему людьми, но и его друзьями. Признаюсь и прошу в том прощения у его памяти» [цит. по: 2, с.182]. В данном признании была некая покаянная нота.
Однако при этом Д.В. Веневитинов предостерегал от пренебрежения прижизненной критикой Пушкина. Он писал, что «нельзя возвысить Пушкина, унижая до чрезмерности критиков нашей словесности. Это ошибка против расчетливости самой обыкновенной» [14].
Статья Гоголя «Несколько слов о Пушкине» лучше всяких рассуждений показывает, в чем состояло влияние на него Пушкина.Следовательно, она является одновременно осмыслением художественного опыта Пушкина (в первую очередь «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», «Полтавы») и эстетической программой самого Гоголя, идеи которой отразились уже в «Миргороде». Статья стала важной вехой в развитии русской эстетической мысли в ее движении к реализму.
Одно из главных открытий Пушкина, по мнению Гоголя,- это открытие «поэзии действительности», утверждение необходимости изображать «обыкновенное»: обыкновенную жизнь, обыкновенного человека. Задача художника-изображать «предмет обыкновенный», что требует высокого таланта. Позже в «Авторской исповеди» Гоголь скажет, что предметом его художественного исследования была «современность и жизнь ее в настоящем быту».
Статья Гоголя оказалась неоценимой для истории литературы. «Без всякого преувеличения можно сказать, — пишет Н. К. Гудзий [13], — что статья «Несколько слов о Пушкине», вместе с теми замечаниями, которые делает Гоголь по поводу Пушкина в другой своей статье — «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» (1846), является одной из самых блестящих в критической литературе о нашем поэте до настоящего времени».
Мы хорошо знаем, как много сделал Пушкин для Гоголя. Но мы еще не вполне и не всегда сознаем все то, что Гоголь сделал для Пушкина и для верного понимания его творчества. Он воспринимал слово лирика как модель его художественного мира. И относился к нему с таким же благоговением, с каким относился он к природному космосу. У Пушкина «каждое слово необъятно, как поэт», — пишет Гоголь. «В каждом слове бездна пространства». Думается, что Д. Д. Благой не без оснований связывал это определение Гоголя: «В каждом слове бездна пространства» с «вечерним размышлением» М. В. Ломоносова «о божием величестве при случае великого северного сияния»:
Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.
Пушкин принадлежит к тем немногим писателям, относительно которых всегда можно сказать: «Я читаю…» или «Я собираюсь прочесть его», но никогда нельзя утверждать: «Я прочел его…» Беседа с Пушкиным у каждого из нас всегда остается впереди.
И здесь хотелось бы напомнить слова из полузабытой, но замечательной статьи академика А. Н. Веселовского [7] о Пушкине. «Пушкин — поэт по манию небес, — пишет Веселовский, — в этом смысле ᴇᴦᴏ поэзия — памятник нерукотворный; но в ней есть и другая, так сказать, рукотворная сторона: не только работа взыскательного художника над формой, но и неустанная работа мысли, увлекавшейся общественными интересами… Недаром он смолоду гордился, что «не унизил ввек изменой беззаконной ни гордой совести, ни лиры непреклонной». Это не «поэзия для поэзии», а поэзия как проповедь «добрых чувств», как служение идеалу, что и делает ее общественной силой».
Пушкин противопоставлял «свет идеала» — «тьме низких истин». Это была внутренняя закономерность не только творчества Пушкина, но и русского реализма в целом, всей русской классической литературы от ее древних истоков. Творчество Пушкина было, по определению Веселовского, «исканием человечности в царстве силы». В данном и состоит сущность взаимоотношений лирика с его «жестоким веком». Пушкин был человеком, «честно и серьезно работавшим над вопросами личного и общественного блага. Это дает тон его творчеству».

Источники:
http://feb-web.ru/feb/irl/il0/il7/Il7-129-.htm?cmd=2
Абрамович С.Л. Письма П.А. Вяземского о гибели Пушкина // ФЭБ. Русская литература и фольклор. – М., 2006 – С.169-185.
Белоногова Валерия Юрьевна. Гоголь и Пушкин: к особенностям литературного процесса 30-40-х годов XIX века: диссертация … кандидата филологических наук. – Коломна, 2003. – 151 с.
Благой Д.Д. Гоголь-критик // История русской критики. В 2 Т.– М.-Л., 1958.
Бочаров С.Г. О стиле Гоголя // Типология стилевого развития нового времени. – М., 1976 – 501 с.
Вайскопф М. Гоголь как масонский писатель / М. Вайскопф // Гоголевский сборник. — М., 1993. — С. 123—136.
Веселовский А. Н. Три главы из исторической поэтики. – М., 1989. – 67 с.
Виноградов И.А. Неизданный Гоголь. – М., 2001. – 598 с.
Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями / Составление, комментарии, вступительная статья Воропаева В. А. — М.: Советская Россия, 1990.
Гоголь Н.В. В чём же, наконец, существо русской поэзии и в чём её особенность. – М., 2001. – 125 с.
Гоголь Н.В. Ранние статьи. 1831-1844. Борис Годунов. Поэма Пушкина.
Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений в 14 томах. — М.—Л.: Издательство АН СССР, 1952. — Т. 8. Статьи. — С. 50—55.
Гудзий Н.К. Русская литература В 1843 // Литературные мемуары. Гоголь в воспоминаниях современников. – М., 1952. – 390 с.
Веневитинов Д. В. О романе А.С. Пушкина «Евгений Онегин» // http://pushkin.niv.ru/pushkin/articles-pri-zhizni/066.htm
Дружников Ю. С Пушкиным на дружеской ноге. – М., 1991. – 13 с.
Загидуллина М.В. Ранние статьи Гоголя о Пушкине: к вопросу о «внутрицеховой» рецепции // Вестник Челябинского государственного университета. — № 1. – Т.2 – Челябинск, 2004. – С.34-41.
Киреевский И.В. Нечто о характере поэзии Пушкина. – М., 2005. – 16 с.
Макогоненко Г.П. Творчество А. С. Пушкина в 1830-е годы (1830—1833). – Л., 1974. – 376 с.
Новиков В. Двадцать два мифа о Пушкине // Время и мы. – № 143. – М., 1999.
Смирнова Е.А.Поэма Гоголя «Мертвые души». – Л., 1987 . – 202 с.
Эпштейн М.Н. Ирония стиля: демоническое в образе России у Гоголя // http://www.mifs.ru/article/index.php?id_article=435
Найдич Э. Э. Лермонтов и Пушкин // Этюды о Лермонтове. — СПб., 1994. — С. 105—113.

Значение статьи Гоголя «Несколько слов о Пушкине» В 1835 г